Уличка Фрик-стрит, где я остановился по приезде тогда, в 2015 году, знаменита среди туристов тем, что некогда считалась центром сосредоточения хиппи. Хиппи, разбредшиеся из Европы в 70-е годы в поисках своего аморфного идеала, точнее те из них, которые не растворились в истории без осадка, ныне представляют собой одну из сотен каст местного общества. (Экзотичную и не очень «высокую».)
Седеющие и солидные, они еще живут кое-где на этой небольшой уличке у старого королевского дворца, торгуют сувенирами, предметами своего «хиповского прикида» и являют собой очередную достопримечательность непальской столицы. Так, по крайней мере, преподносят положение дел некоторые гиды.
(Продолжение. Начало — в предыдущих номерах.)
Хиппи: взгляд из комсомольской юности
Честно признаюсь, что ни одного хиповатого старца — патлатого, в рваных джинсах, с равнодушно-потупленным взором и косячком в зубах — встретить мне тут так и не довелось. Хотя, наверное, пообщаться с таким было бы любопытно.
Уже позже я узнал, что почти всех их в оные годы выставили из Непала восвояси. Остались, правда, местные хиппи, которые успели прибиться к этому мутному и тихому нашествию искателей истины. Но местные как прибились, так и отбились.
Во времена моей комсомольской юности многие из моих сверстников «хиповали» — отпускали длинные космы, одевали расклешенные «джинсы» (сшитые в ближайшем ателье в основном из вельвета) и брали в руки гитару. Тогда шутили, что через 40 лет в СССР будет множество патлатых стариков, бренчащих по подворотням на гитарах. Это был робкий социальный вызов молодых, протест против того перманентного застоя в обществе, который казался таким неодолимым и давящим (но не бунт против общества!). А о том, что через 40 лет и самого СССР не будет, вообще никто не думал.
Что мы тогда, в 70-е годы (время апофеоза движение), ведали о настоящих хиппи? То, что они не бреются, не стригутся, не работают, одеваются в рванье, бродяжничают, балуются анашой, проповедуют свободную любовь и борются против войны во Вьетнаме. А еще, что это «несчастные молодые люди» с Запада, «доведенные до безысходности» и крайности капиталистическим гнетом и пытающиеся найти выход в уходе. Уходе от действительности, проблем, семьи, обрыдлых ценностей буржуазной морали и цепких оков прогнивающей системы.
В наших глазах эти волосатые субъекты были бунтарями, но бунтари они были какие-то недоделанные, карикатурные и недалекие. Вместо того чтобы строить баррикады, выходить на митинги, браться за оружие и свергать свои ненавистные правительства, словом, строить, наконец, новое справедливое общество на своих несчастных родинах, они брались за гитары и уходили куда подальше.
Тесная связь хиппи с гитарой являлась для нас несомненной и основополагающей. Наверное, свою роль в этом сыграли всякие хиппующие «битлы», которые в те годы отчаянно косили под настоящих хиппи и своим характерным обличьем сбивали с толку наивных советских комсомольцев. Ну а в общем, если не брать в расчет забубенных функционеров, мы в массе своей относились к хиппи даже с каким-то ироничным одобрением.
А узнавали мы про хиппи в основном из газет, молодежных журналов и телепередач — от журналистов-международников. И это был тот случай, когда советское общество можно было считать неплохо осведомленным о явлении, происходящем по ту сторону рампы. Протестный характер процесса, пусть даже такого импотентного и шутовского, априори вызывал сочувствие и повышал градус внимания советской аудитории.
Хиппи: чем они достали гималайское королевство
Гораздо менее мы были в курсе про увлечение хиппи восточной мистикой. Все эти ахимсы, ашрамы, медитации, вегетарианство, «благие истины» и «восьмеричные пути», толкавшие патлатых юношей с Запада на Восток, были уже второстепенны для советской пропаганды. Потому «исход» всяких Flower Power за пределы интересующей наших идеологов арены оставался во многом за кадром.
А между тем эта любопытная страница жизни хиппи (эпилог!) лишь подливала масла в огонь моих воззрений на Непал как на естественный аккумулятор ветров и веяний, ловушку для племен и народов. Подобно многим иным этническим группам, беженцам и кастам, прижатым к стене Гималаев в прежние времена, для разбредшихся по всей Южной Азии хиппи это место также оказалось пределом. Двигаться дальше было некуда (не в коммунистический же Китай через Гималаи!).
Впрочем, они особо куда-то дальше и не рвались. Непал пленил их своей терпимостью, глубиной, многогранностью, климатом и дешевизной жизни.
Вот как описывала их Наталья Марковна Карпович, жившая в Непале одновременно с хиппи и бывшая свидетельницей их тихого нашествия: «Хиппи в поисках «другой жизни» отправлялись в Непал. Оседали главным образом в долине Катманду с ее мягким нежарким климатом. Летом здесь можно ночевать под открытым небом, а на зиму снять за дешевую плату домик или просто лачугу «фратрию», а то и просто самим построить шалаш, разбить палатку. Хиппи опрощались, старались быть непритязательными. Они питались даль-бхат-таркари — отварными овощами с рисом, приправленными изрядным количеством острых подливок, перцем и разными специями…
Дешевизна местных блюд, овощей и фруктов вполне устраивала хиппи. Они поэтому так и стремились сюда. К тому же именно в Непале им было относительно просто и дешево доставать гашиш, марихуану, опиум и другие наркотики. Последнее обстоятельство окончательно превращало горную страну в некий рай для хиппи.
Сколько раз приходилось мне видеть хиппи в центре Катманду и на его окраинах. Длинные распущенные волосы — у одних всклокоченные, у других спутанные, как пакля, — торчали в разные стороны… Брюки тоже были грязные, засаленные, невероятных фасонов. Тут и шорты с бахромой, и какое-то подобие шаровар, протертые джинсы и индийские дхоти. Пенджабские муслиновые и тибетские шелковые рубашки, афганские дубленые полупальто, шерпские куртки и безрукавки из шерсти яков, чоло, индийские ситцевые сари — все это в невероятных смешениях и сочетаниях было накинуто, накручено, намотано на хиппи независимо от того, является ли одежда сугубо мужской или женской.
…Поначалу это обстоятельство забавляло местных жителей, потом они привыкли и перестали обращать на них внимание».
Но вечно так продолжаться не могло. Поток хиппи, прибывающих в Непал, не уменьшался. И среди прибывавших было все меньше «идейных», а все больше откровенных бездельников, охолощенных «обезьянинов», праздношатающихся молодых буржуа. Непал все более смахивал на место модной тусовки со всем вытекающим: разборками, требованиями, претензиями. От философского изначалия, наивного стремления к самосовершенствованию, чистых помыслов о счастливом слиянии с природой, как это часто бывает, не осталось и следа.
Присутствие этой пришлой и неассимилируемой братии в королевстве становилось все более навязчивым и закончилось в октябре 1970 года естественным указом, объявившим непальских хиппи вне закона и повлекшим их массовую депортацию из страны.
Радости змеелова в Старом городе
Однако меня в этот район Старого города влекли вовсе не старые хиппи, а старый королевский дворец, окруженный удивительными площадями, заставленными десятками храмов. Днем мне пришлось обходить периметр дворцовых площадей по окружающим проулкам — они с моего прошлого посещения обрели коммерческое значение и оказались платными. Но, выйдя к дворцу вечером, после выстраданного отдыха в гостинице, никаких следов платности я уже не обнаружил.
Скопище алтарей и храмов привлекало в это время уже не туристов, а самих горожан. Они привычно шли причаститься перед уродливым, замазанным киноварью до полной неузнаваемости идолом преддворцового Ханумана, припасть к стопам страшного Черного Бхайрава, другие — просто поспеть к раздаче благотворительной еды. Но самое главное — вновь воссоединиться со своим заповедным временем, от которого весь день были отторгнуты суетными повседневными заботами. Посидеть на ступенях храмовых пьедесталов рядом с каменными львами-охранителями, подышать непередаваемыми ароматами магического настоя многих веков, подефилировать от капища к капищу древним священным маршрутом, послушать невнятный, но явно живой гул вечности.
Нет, я не зря приехал в страну, жители которой до сих пор молятся перед статуями, высеченными и отлитыми тысячелетия назад! И остатки архидревнего змеиного культа, который в других местах давно исчез под слоями менявших друг друга богов и духов, поджидали меня тут на каждом шагу. Извилистые тела выползали навстречу отовсюду. Почему я не увидел этого изобилия в прошлый раз? Не хотел увидеть и не увидел.
А между тем заходило солнце, непальская столица погружалась в привычную ночную тьму, а я все не мог оторвать взора от увиденного. Открывшееся приводило меня в то радостное возбуждение, которое испытывают в предвкушении чего-то заветного дети и охотничьи собаки. Безмолвные змеи находились повсюду: таились на стенах домов, оконных наличниках дворца, таранах над дверями и воротами.
Весь королевский дворец оказался буквально оплетенным змеиными образами-оберегами, вырезанными из почерневшей от старости древесины сала, а над дверьми множества обычных домов висели отпечатанные типографским методом лубки с изображениями тех же мифических персонажей.
О чем думается в Катманду, когда не спится
На новом месте я теперь редко засыпаю в первую ночь без задних ног. Свойства юности, увы, улетучились вместе с юностью. Вот и теперь я долго лежу и прислушиваюсь к постепенному затуханию города за окном. Окна здесь столь условны, что звуки долетают до ушей беспрепятственно. Разговоры под окном, рык проносящихся мопедов, обрывки музыки, лай псов — какофония звуков переполняет мою комнату на третьем этаже.
Погружение в «стихию Катманду» можно считать стопроцентным!
Но ночная стихия столицы Непала обладает человечной заповеданностью и здоровым гуманизмом: часов в одиннадцать всякий человеческий шум замирает тут до самого рассвета. Патриархальную деревенскую тишину расстраивают лишь перебранивающиеся там и тут собаки, летучие мыши, с писком носящиеся между темными домами, да временами вспоминающие про свои служебные обязанности петухи.
Я лежу в темноте и размышляю о завтрашнем дне. С чего начать? И все более утверждаюсь в том, что начинать нужно с начала. Со Сваямбхунатха. С того самого мистического холма, который возник в допотопные времена посередь славного Змеиного царства. Это был истинный проросток новой жизни...
Ведь до того, как Большая долина стала самым обжитым и густонаселенным уголком Непала, до того, как в ней стали селиться люди, здесь, в обширной межгорной котловине, плескалось большое озеро Нагадаха (Нагавасахрада). Населенное многочисленным племенем полузмеев-полулюдей — нагами.
Правил ими раджа-змей Каркотак.
Жили себе наги не тужили, пока Будда Випасви не бросил в их озеро корешок лотоса. И не обронил слов пророчества о явлении Сваямбху — Саморожденного, высшего существа, осененного знаком особой милости богов, за явлением которого должно последовать неминуемое осушение Змеиного озера. Придет пора, когда Сваямбху вырвется из заветного корешка волшебным цветком лотоса — в виде сияющего всеми цветами радуги столпа пламени о пяти языках — и жизнь здесь поменяется кардинально!
Но проходили века (а может, и тысячи веков), а Сваямбху все не являлся. Пока в один радостный день ни возник… Нет, не Сваямбху. А еще один Будда — Висамбху. Трижды обошел он вокруг озера нагов, а только закончил свою кору, озеро закипело, вспенилось и вздыбилось столпом вырвавшегося из мутных глубин Лотоса. С которым и соединился Будда.
А потом явился бодхисатва Манджушри и рассек своим волшебным мечом горы Махабхарат так, что все воды Змиева озера Нагадаха, вместе со всеми обитателями, в один момент устремились вниз, к Ганге.
(Продолжение следует.)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, ориенталист, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан.