С берега священного потока Вишнумати священный холм Сваямбху начинает постоянно мелькать над домами и указывать верный путь. Он действительно властвует над Большой Долиной. И это достойная причина его первобытной сакрализации. Предки редко пропускали мимо что-то мало-мальски выдающееся.
Навязчивый аромат священных рек
Вишнумати и Багмати — две реки, обрамляющие Катманду, сами по себе являются объектами благоговения. Это тоже не случайно. Ведь где-то там, через сотни километров, на знойной равнине Индостана, их воды вливаются в саму Гангу!
Но эпическая святость сих славных водных артерий не должна вводить в заблуждение насчет их истинного облика. Священные реки Индии, как это ни прискорбно будет звучать для утонченных любителей индийской субкультуры, почти всегда при ближайшем рассмотрении являют собой образцовые клоаки-максимум. Максимум до такой степени, что это надо видеть (и нюхать!).
Вот и Вишнумати не исключение. Мусорные берега и помойные воды, по которым тут и там брезгливо вышагивают белые цапли и снуют равнодушные черные вороны. Правда, придет муссон и снесет все это рукотворное добро (и не только одними руками сотворенное) в океан (через ту же священную Гангу). Но муссон ассенизирует священные реки субконтинента только раз в году. А люди живут (и умирают) на их берегах беспрестанно.
Так что облик реки, должной олицетворять священную матерь самого Вишну, далек от соответствия своему названию. Ниже по течению, на стрелке, образованной при слиянии Вишнумати и Багмати, когда-то любил медитировать некий святой по имени Не. От имени коего (бытует мнение) современная страна и ведет свое нынешнее имя.
Может быть, в те далекие времена оба потока, проложившие себе путь по дну только что высушенной озерной долины, были хрустальными и живыми речушками. Но ныне… Если даже кто-то осмелился предаться медитации на месте старорежимного пророка, то уж конечно, не европейские слушатели всяких курсов по ускоренному овладению йогой и прочей восточной премудростью.
Впрочем, сегодня на этих берегах трудно уединиться для слияния с вечностью и местным аскетам, для которых грязь — не помеха, она лишь облагораживает духовный подвиг.
Медитация и морализация
Там, где медитировал Не, на заветной тиртхе при слиянии двух святых потоков, приткнули свои жалкие лачуги местные отверженные. Отбросы кастового общества живут семьями среди отбросов мусора того же общества. Там нет простора для медитации. Там скорее тянет к морализации. Пришлого наблюдателя изрядно коробит эта вопиющая картина жизни отверженных. И детство, уготованное их детям, рождающимся в шалашах и растущим по колено в зловонных помоях. XXI век наступил…
Сами непальцы в массе своей глядят на все равнодушно — они с этим живут веками, они к этому привычны сызмальства. А что до западных моралистов и воспитателей… Пришлому легко быть гуманистом. Никто ведь из этих презренных не явится к тебе домой с предложением подкрепить сочувствие конкретным участием.
Легко учить Непал, одну из беднейших стран планеты, как жить. Легко выплескивать из себя во все стороны театральное возмущение и картинно раздувать ноздри, изображая праведное напряжение. Совсем другое — взять да и поделиться с Непалом не только праведной скорбью разрывающегося от боли сердца и переполняющим душу состраданием, но и содержимым своих разрывающихся от напряжения кошельков и переполненных банкнотами карманов.
Мы побредем в паломники, чувства притаив
...Вот мы и опять отклонились в сторону. Что неудивительно, если вспомнить, где находимся. Непал — такая страна, где сбиться с пути можно в любой момент. Если, конечно, ты привык смотреть по сторонам широко раскрытыми глазами и обращать внимание на все любопытное. Я привык. К тому же Непал — это такой классический Восток, что тут любое отклонение способно спрямить маршрут. Потому что любой путь — это нагрузка не только на одни ноги.
...Наконец городские кварталы раздвигаются и утыкаются в подножие темно-зеленого лесистого склона. В просветах деревьев виднеются огромные статуи и небольшие чайтьи. На холм ведет длинная, а временами и откровенно крутая лестница. Это и есть священная дорога. В прошлый раз, когда нас подвозили к святилищу с другой стороны, и я ее вообще не увидел.
На лестнице суетно. Паломники тут и там вкушают свою земную пищу в предвкушении прикосновения к пище неземной. Продавцы сувениров и торговцы амулетами разложили прямо по сторонам дороги свое добро.
Вновь вспомнился Иван Павлович Минаев, один из моих проводников по миру (его скромную могилу на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербурге я почел долгом отыскать, чтобы засвидетельствовать почтение праху провожатого). Он первый из соотечественников, побывавших в Непале (Минаев посетил горное королевство во время своего первого путешествия в Индию в 1874-1875 годах), поднялся на Сваябхунатх.
«Всякое паломничество к святым местам оканчивается обыкновенно шумною пирушкою тут же, y святыни. На одной из таких пирушек мне пришлось присутствовать накануне отъезда из Катманду. К западу от города, на расстоянии двух миль, возвышается холм Самбунат (250 ф. над уровнем долины). На вершине стоит знаменитый и древнейший храм долины. Около четырехсот ступеней по крутому склону холма ведут к нему; по сторонам во всю дорогу виднеются часовни, храмы, ступы. Не доходя до вершины, на половине дороги y одной из часовен, на довольно просторном уступе холма, я нашел десятка два мужчин и столько же женщин; расположившись на травке рядом, и мужчины, и женщины попивали местную водку…»
Но меня, спустя более века после Ивана Павловича, пирующие паломники уже не коробят. Мне мозолят взор вездесущие макаки, чувствующие здесь себя в своей стихии. И такие же самоуверенные корейские туристки с толстыми ляжками и короткими юбками (маячащие сверху, на крутой лестнице!). Надо сказать, что те и другие сильно отрывают благочестивых странников от естественного сопряжения со святостью местности.
Пока внимание отвлекалось на избранные места смачных кореянок и «сетевые» ужимки деловитых обезьянок, внезапно ломается камера. Умирает, отказавшись работать, сразу и насовсем. Будто кто-то сверху напоминает: не туда глядишь! Спасибо за предупреждение! (Камера — проблема, но не фатальная. В поездках у меня всегда имеется с собой второй фотоаппарат!)
Будда: первые шаги в Лумбини
Сваямбхунатх — одна из главных буддийских святынь Непала. Судьба местного буддизма хорошо иллюстрирует постулат о бережливой культуре этой зачарованно-замкнутой подгорной страны. Большинство непальцев — индуисты. Однако буддизм обосновался тут практически сразу после возникновения. И не исчез до сих пор (в отличие от самой Индии).
Знаменательно, что Будда Шакьямуни и появился на свет в «нижней» части современного Непала, в роще Лумбини, куда случайно забрела носившая в себе чудесный плод Махамайя. Формально новорожденный младенец считался тогда царским отпрыском — царевичем Сиддхартхой Гаутамой. Однако же всем искушенным, а таких рядом с роженицей собралось поболе, чем при равнозначном по значимости событии в Вифлееме, малютка, не откладывая в долгий ящик, дал понять, что он мальчик не простой.
Именно тут Он, сразу по рождеству, сделал свои первые шаги — те самые, определяющие все последующее. По семь шагов в каждую из сторон света. Выказав тем самым не только свою избранную необычность, но и предъявив претензии на всемерность своего явления.
Однако Лумбини — это скорее северный край Индии, нежели южные пределы Непала. И вся последующая жизнь Будды — его юные годы, дворцовые успехи и утехи, разочарование в страданиях бытия, уход из семьи, бродяжничество в поисках истины, якшание с провидцами и подвижниками, медитации и раздумья, прозрение, решение, служение и уход-угасание — связана более с долиной Ганги.
Будда: возвращение на родину
Будда вернулся на родину уже в виде истины, обретенной в момент просветления и оставленной в наследство прозябающему в невежестве человечеству. Но вернулся не сразу. Учение Бхагавата стало данностью Непала лишь спустя несколько веков, во времена бурной буддийской деятельности императора Ашоки. Царя-миссионера, рассылавшего повсюду миссионерские делегации из своих многочисленных сыновей и дочек с ветками священного дерева Бо, мощами Учителя и строителями пагод.
Существует предание, что в Непале Ашока побывал самолично. Несколько древних пагод, возвышающихся над Большой долиной (особенно — в соседнем с Катманду Патане), по традиции относятся к его временам и связываются с его именем. Какие-то из них я видел в прошлый приезд, другие собирался увидеть ныне.
Еще одна волна буддизма накатилась сюда позже, в то непростое время, когда внизу, в Индии, революционное в своем изначальном посыле учение Татхагаты стало сдавать позиции и проигрывать в борьбе за индийские умы модернизированному учению брахманов.
«Начиная со второго столетия христианской эры, многие ревностные буддисты, спасаясь от преследования браманов, приходили искать убежища у неваров и взамен оказанного им гостеприимства приносили им свои книги и вообще знание искусств и наук Индустана, — повествовал Реклю. Добавляя: — Буддизм вымирает в Непале, и «лет через сто», как говорит Ольдфильд, он, вероятно, исчезнет из долины Катманду, как исчез их Индустан».
То, что Реклю вослед за своим информатором выдвинул несостоятельную гипотезу, — свидетельство явной недооценки великим французским географом природной цивилизационной хватки Непала.
Буддизм в этой преимущественно индуистской стране по-прежнему живет и процветает. Более того, в удивительном сообществе местных «хранителей древности» он занял такое место, что без него заплетенная в тугую косу культура Непала попросту развалится на отдельные локоны.
Кредо Непала: все боги достойны поклонения
Местный буддизм так глубоко втиснулся в местный индуизм, что неискушенный далеко не сразу и поймет, где кончается одно и начинается другое.
Вот, к примеру, символ Непала, знаменитая живая богиня, девочка-дэви Кумари — она, собственно, чьих будет? Как олицетворение загадочной богини Теледжу ее, несомненно, следует отнести к индуистскому пантеону. Однако мало того, что сам принцип перевыборов девочки-воплощенки очень напоминает механизмы перерожденчества ламаистских хубилганов, сама кандидатка на божественный статус избирается исключительно из касты местных буддистов.
Касты? О какой такой «буддийской касте» может идти речь, если Будда изначально проповедовал принципиальную бескастовость своей паствы? Ну так ведь и Иисус жил вовсе не так, как нынешние пастыри, и учил не совсем тому, чем удовлетворяется его церковь спустя два тысячелетия!
Любопытно, что несколько недооценивший устойчивость непальской культуры Элизе Реклю хорошо знал про эту особенность местного буддизма: «Невары-буддисты приняли даже кастовый порядок; их жрецы, звание которых сделалось наследственным, принадлежат к сословию банров, соответствующему касте браманов; у них есть также касты купцов и ремесленников; но, исповедуя религию существенно миролюбивую, они не имеют касты кшатриев или воинов. Когда возникает между буддистами какой-либо спор, они обращаются за разрешением к радже-гуру, великому жрецу браманов, как к своему духовному главе; они не состоят ни в какой зависимости от тибетского далай-ламы».
Обо всем этом я вспоминал и размышлял, взбираясь по бесконечным ступеням к знаменитой буддийской ступе и поминутно сталкиваясь с устремленными на меня взорами индуистских кумиров.
(Продолжение следует.)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, ориенталист, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора