Итак, первое архитектурное свидетельство пребывания Чокана Валиханова в Кашгаре — главная городская мечеть, по всем признакам сохранившая свой облик практически неизменным со времен его путешествия. С мечетью Айтга-Этигер мы познакомились в прошлый раз, а заодно обнаружили, что в городе имеется еще один памятник, хорошо знакомый Валиханову и благополучно доживший до нашего времени, — обширный мемориальный комплекс при мавзолее Аппака.
(Продолжение. Начало в предыдущих номерах.)
Точка сопричастия
Ходжа Аппак в XVII веке достиг мечты предшественников, сосредоточив в своих руках не только религиозную, но и светскую власть в крае. По крайней мере, сам он думал так.
Иначе думали джунгары, которые подсобили ходже с властью и, надо полагать, не ради любви к белогорскому движению и распространению ислама. Так что сложностей управления у лидера оказалось предостаточно. Тем не менее марионетка в планах джунгаров Аппак-ходжа оставался святым в глазах своих соотечественников.
Вот что писал об этом властителе Чокан Валиханов в своем труде «О состоянии Алтышара...»: «Ходжа Аппак пользовался большим уважением народа; громкая слава учителя и святого привлекла в Кашгар мусульманское юношество со всего Востока, чтобы под его руководством изучать путь к святости. Многие владетельные особы Маврельнагра были его учениками. Гробница его в Кашгаре привлекает множество пилигримов из разных мусульманских стран и в особенности восточнотуркестанцев, которые считают его своим патроном и призывают его имя во время опасности».
Ясно, что суету возле почитаемой гробницы святого Валиханов наблюдал лично. Потому-то и мы, следуя его путями-дорогами, не могли минуть этого знаменательного места.
По пространству и времени, вдоль
В будние дни комплекс мавзолея оставался пустынным и был идеален для размышлений о бренности. Вымощенные кирпичом дорожки, покрытые виноградными лозами решетки со свисающими неснятыми гроздями, проглядывающие в просветы купола и башенки — все это настраивало на неспешную прогулку не столько в пространстве, сколько во времени.
Обостренная тишина и предзимняя свежесть содействовали неспешному постижению места. Лишь изредка мелькала на пути благоговейно-сосредоточенная фигура крадко ступающего поклонника да баламутила ауру шумная группа китайцев-экскурсантов. Паломник незаметно растворялся в воздухе, а китайские туристы спешили к следующему пункту программы, и все тут же возвращалось в свое обычное состояние.
Зеленый муаровый купол усыпальницы с одного боку совсем оголился, изразцы осыпались. Но в декоре мавзолея самое интересное не купол, а глазурованные плитки, которыми украшены его наружные стены. Каждая из них — с неповторимым орнаментом, и каждая, похоже, несет в себе некий зашифрованный смысл, вложенный создателями.
Что, к примеру, означают индо-буддийские свастики на могиле мусульманского святого?
Царство мертвых
По традиционным исламским понятиям быть похороненным рядом со святым — значит иметь более короткий путь на небеса и быть чуточку ближе других к самому Аллаху. Потому внутри мавзолея явное перенаселение. Число надгробных памятников столь велико, что желающий поклониться праху праведника еле втискивается в свободное пространство, тщетно разыскивая глазами надгробье самого хаджи.
Кто упокоен рядом? Много кто. Среди 72 захороненных в гробнице Аппака по преданию есть даже некая уйгурская «принцесса», которая стала наложницей одного из маньчжурских императоров Китая.
От могильных плит исходит какое-то напряженно-осязаемое молчание, которое явно давит в замкнутом пространстве мавзолея. Хочется наружу. Тем более что все наиболее интересное — вне стен мазара.
Все пространство вокруг комплекса Аппака — огромное мусульманское кладбище, состоящее из аккуратных глиняных надгробий в виде маленьких куполов или валиков. Как объяснил случайный посетитель-уйгур, купола означают фамильные погребения, валики — последний приют отдельных покойников.
Под россыпью надгробий — целый подземный город. Город склепов. Потому-то ходить тут, особенно во время дождей, нужно максимально осторожно, дабы не оказаться в могиле наедине с чьим-то дорогим прахом.
В назидание тут и там под ногами зияют черные дыры, а глубоко в провалах куполов виднеются круглые черепа и желтые кости. При этом никаких входов в склепы не просматривается. Их попросту нет. Когда нужно отправить следующего посланца к Всевышнему, внутрь склепа прокапывается нора, которая после погребения так же тщательно заделывается.
Колоссальные кладбища вокруг мавзолея Аппака соседствуют с улицами разросшегося Кашгара. Так как и надгробья, и дувалы, и дома построены из одного и того же материала, иногда очень сложно понять, где кончается царствие мертвых и начинается территория живых.
Похоже, что именно сюда, на окраину города, к святыне переносится постепенно центр уйгурской патриархальности из обреченного на обновление района, прилегающего к мечети Этигер. Во всяком случае, гуляя по вязким от грязи улицам, именно тут я ясно чувствовал, что прислушиваться к обычным уйгурским стенаниям по утрате самобытности нужно очень внимательно и очень осторожно.
Радости и горести нелегала
Валиханов провел в Кашгаре почти полгода — с октября 1858-го по март 1859-го. И это, не побоюсь громкого слова, был настоящий «подвиг разведчика». Разведчика-нелегала. Тень обезглавленного Шлагинтвейта была столь навязчивой, что временами Чокану казалось, что это его собственная тень.
Однако не стоит думать, что все это время он лишь напряженно выполнял свою миссию. Без устали, не щадя живота, денно и нощно добывая бесценные сведения для Российской Империи. И старался как можно полноценнее напитать свою неутолимую жажду исследователя.
Валиханов старался жить в Кашгаре привычной жизнью. Ведь был он молод и страстен и при этом никогда не считался педантом и аскетом, а напротив, слыл жизнелюбом и сибаритом. Вот и здесь, в Кашгаре, где ежедневная вероятность разоблачения означала автоматическую смерть, он отнюдь не бегал от радостей бытия.
Неслучайно, устранивши по прибытии все пограничные и таможенные формальности, Чокан перво-наперво... женился!
Речь, разумеется, шла не о серьезном чувстве и выборе подруги и спутницы на всю оставшуюся жизнь. Это был так называемый «временный брак», распространенный среди купеческого сословия и прочего «командировочного» люда «Малой Бухарии».
Дабы мысли оторванного от родного дома странника были сосредоточены на деле, здесь дозволялось брать себе жену внаем. Как бы на время своего визита, возвращая при отъезде ей первоначальную свободу. Благо, обычное право в исламских странах максимально упрощало как процесс заключения брака, так и его расторжения.
«Временный брак» как предмет научного интереса
«Условие этих браков немногосложно: от мужа требуется одевать и кормить свою жену. В Хотане для того, чтобы приобрести жену, нужно сделать расходы на 1 руб. 50 коп. серебром на наши деньги. В Яркенде есть особый базар, где можно встретить женщин, ищущих замужества, и заключить условие; в Аксу и Турфане женитьба стоит дороже. Вследствие этого обычая хотя представлена женщинам полная свобода выбора и чувств, но по отсутствию образований и понятий о чести проистекает неуважение к брачному союзу, и женщины в Восточном Туркестане не отличаются особенной чистотой нравственности».
Как видно, Валиханов досконально изучил предмет. Морализацию же можно списать на то, что предназначалось это уже не для себя, а для демократически настроенного русского читателя.
Сам Чокан, несмотря на все позднейшие попытки канонизации, оставался в отношении женщин глубоко нормальным и искренним мужчиной. И далеко не бесстрастным. Происхождение (казахский аристократ) накладывалось на воспитание (Омский кадетский корпус).
Еще в первую поездку в Китай он досконально изучил особенности и нравы кульджинских «разрушительниц городов». И в «рекогносцировке» на Иссык-Куль не только записывал эпос киргизов, но и с упоением приударял за «дикокаменными женщинами», когда случалась возможность.
Потому, думается, Валиханов, много наслышанный о кашгарских правилах «временных браков» и достоинствах местных красавиц, воспользовался «распущенностью» тамошних нравов не только ради конспирации. Дело в том, что слава местных женщин, хотя они и не отличались «особой чистотой нравственности», неслась из Кашгарии по всему Востоку. (Как показывает история, нравственность и популярность часто оказываются равноудаленными.) И грех было ему, исследователю Востока, упустить вариант такого близкого практического знакомства с этим экзотическим элементом местной жизни.
Ветки джиды
Вообще же каждый нормальный путешественник-классик по прибытии куда-либо первым делом оценивает местных женщин, а потом уже принимается за все прочее.
Именно по облику прекрасной половины всегда судили (и продолжают судить) о перспективах и жизнеспособности той или иной страны и нации (а вовсе не по детям и старикам; дети везде останутся детьми, а старики, несмотря ни на что, всюду будут брюзжать и ностальгировать по невозвратной юности).
Женщины Восточного Туркестана славились на Востоке и до, и после миссии Валиханова.
«В огромном тюркском городе Кашгар… живет в роскоши много куртизанок, достигших совершенства в искусстве пения и танцев». Это — из китайского источника XVIII века.
А вот ироничное замечание любознательного Пржевальского, относящееся к тому же региону: «Изредка попадались нам сакли, где глиняный забор был убран сверху колючими ветками джиды. На вопрос: «К чему это?» туземцы объясняли, что подобную защиту делают хозяева, имеющие красивых молодых жен…»
Среди всего исламского мира в XIX веке нигде женщины не пользовались такой свободой и не имели в обществе такого значения, как тут, в уйгурской среде Кашгарии. Местные дамы не только принимали участие в празднествах и сходах, но и сроду не закрывали лиц в отличие от своих ортодоксальных сестер по вере в соседней Фергане или мусульманской Индии. Благодаря участию женщин в этой части Азии сохранился изумительно сильный пласт традиционной танцевальной культуры. Да и, вообще-то, вся аура доселе остается легкой и светлой в сравнении с соседними исламскими государствами.
Что изменилось сегодня? Я уже писал, что на гребне исламской оппозиционности многие уйгурки надели паранджи. Хотя, впрочем, может быть, и не сами. На них надели. Какой-то особой прелести прелестниц в нынешнем Кашгаре я не наблюдал. Встречаются симпатичные девушки, но в массе Кашгар не шел ни в какое сравнение с расположенной севернее респектабельной Курлей — нефтяной столицей Кашгарии, не говоря уж об Урумчи — столице всего Синьцзяна.
Конечно, тех странников, которые собираются в Кашгар сегодня, живо интересует фундаментальный вопрос научного кошгароведения — а сохранился ли институт «временных браков» доныне? Ну хоть в каком-то варианте. Разочарую, но ничего конкретного сказать не могу. Сталкиваться не приходилось.
Возможно, нынешний типовой заезжий гость восполняет часть утраченных радостей и компенсирует тоску по семейному очагу более типовым способом — в китайских массажных салонах. Хотя и эти почтенные заведения тут перед глазами не мелькали.
(Продолжение следует.)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора