Чтобы повидать истинных уйгуров в КНР, нужно непременно побывать там, где мертвые пески пустыни Такла-Макан вплотную подступают к безжизненной стене Куньлуня, оставляя во владении человеку узенькую и прерывистую полоску предгорных оазисов. Яркенд, Хотан, Ния, Керия — наиболее заметные утолщения этого ожерелья оазисов. Несмотря на то, что люди обитают здесь ни благодаря, а вопреки условиям, цивилизация на юге Таримской котловины доказывала свою состоятельность уже в очень ранние времена. О чем свидетельствуют мертвые города, которые то и дело выдуваются ветрами из тысячеметровых песчаных толщ пустыни. Сколько их еще погребено под барханами Такла-Макана, известно одному Аллаху.
Живущие рядом с космосом
Честно говоря, мало где на этой планете ощущал я такую оторванность от всего прочего мира и такую близость к Космосу, как здесь, в оазисах на юге Таримской котловины, куда попал в самом начале 2000-х. И жизнь нигде не представлялась более трогательной, нежели тут, на краю самой знойной сковородки Земли. Жизнь одномоментно — такая незащищенная, хрупкая. И такая непобедимая, сильная, цепкая.
И носители-хранители этой трогательной жизни, местные уйгуры, достойны восхищения и поклонения. По большому счету именно они, а не жиреющие жители продвинутых мегаполисов продолжают находиться на передовой человеческой цивилизации. Именно тут наиболее зримо предстает перед взором противостояние человеческой цивилизации и природной среды.
Все благословенные области давно освоены и перенаселены. Потому-то люди вынуждены селиться и в таких малоприспособленных местах, как это, на самой передней линии жизни. Здесь шаг вперед, и ты в смертельных объятиях эталонно-мертвой пустыни. Шаг назад, и ты среди отвоеванных у пустыни аккуратных, словно театральные декорации, полей с вечными их элементами — согбенными спинами декхан.
Поля, в которых нет ни одной посторонней травинки, которые вылизываются, выпалываются, выщипываются и выглаживаются с утра до вечера, как-то особенно сильно заставляют постороннего проникнуться величием земледельческого труда.
Земля печальных осликов
Труд земледельца — наиболее трудный из всех трудов. И наиболее достойный всяческих вознаграждений из всех прочих. И наименее отмечаемый наградами. Человек связан с землей, а земля никогда не спросит его о настроении и состоянии. Существует сама по себе. Хочешь результатов, подстраивайся и живи с ней одной жизнью.
Несмотря на экстремальность условий, здешние поля способны давать по два урожая. Но только благодаря упорству тружеников, которые от восхода до заката, как автоматы, машут тяжелыми кетменями или ползают на карачках середь зеленеющих нив в поисках сорняков. Изо дня в день, из века в век. И выжить тут можно, лишь выжимая из скудной пересушенной земли все, на что она способна. Тут, вблизи одной из ужаснейших пустынь мира, никто никогда и не сидел в ожидании небесной манны, социальных пособий и правительственных кредитов. Впахивание от рассвета до заката — вот единственный известный тут путь к светлому будущему. Им-то и пользуются испокон веков местные земледельцы. При любой власти.
В оазисах, что опоясали Такла-Макан с юга, важнейшим видом транспорта до сих пор является ишак. У местных уйгуров он веками заменял и трактор, и самосвал, и детскую коляску, и рейсовый автобус. И в мою бытность лишь немногие тут имели возможность покупать даже самые экономичные мотоциклы и трактора, которые производили в Китае специально в расчете на небогатых сельчан.
Чтобы вполне осознать размеры и значение ишачьего транспорта, достаточно было в воскресное утро оказаться на автотрассе, ведущий в любую сторону от Хотана. Большего обилия ослов, чем в колонне, которую довелось наблюдать там тогда, мне не доводилось видеть нигде и никогда! (Если, конечно, не подходить к слову «осел» иносказательно.)
Окрестные селяне ехали на базар. Сплошной встречный поток разномастных повозок на ишачьем ходу растягивался на 15-20 километров. Это была целая демонстрация трудящихся ослов! Каждый проселок вливал в этот живой поток свои ручейки и речки. Бревна, мешки, целые стога сена, клетки со всякой домашней птицей, кучи щебня, ну и, конечно, люди (иногда по пять-семь человек целыми семьями) располагались в арбах, телегах, щегольских повозках на рессорах. И все это двигалось вперед бескорыстной тягой ушастых тружеников.
Хотан — злой город?
Глубинные районы Азии, к которым относится и Кашгария, дольше всего оставались наиболее «закрытыми» районами Земли. Закрытыми от всепроникающих европейцев.
В середине XIX века, когда Европа в очередной раз пыжилась под Севастополем, чтобы доказать свою вечную правоту России, а в Штатах вовсю шли внутренние разборки между «северными» и «южными», о положении дел в Таримской котловине знали только понаслышке. Первым сюда пробрался с юга прусско-британский исследователь Адольф Шлагинтвейт. Голова Шлагинтвейта, как известно, была отделена от тела искусным кашгарским палачом и украсила вершину пирамиды из голов, отрубленных ранее. Заслуга миссии Валиханова в том, что ему удалось не только пробраться, но и выбраться из Кашгара.
Кашгар стал главным магнитом для исследователей той поры. А вторым по притягательности, несомненно, можно считать Хотан. Вообще, с Хотаном, куда так стремились все наши великие путешественники по Глубинной Азии, более всего повезло опять же Чокану Валиханову. Он туда не дошел.
У Пржевальского, побывавшего тут в ходе своего последнего путешествия, в Хотане чуть было не приключился небольшой вооруженный конфликт. Николаю Михайловичу вообще везло на драки. Науськанные местным амбанем воины-цирики избили проводника экспедиции. Избежать больших неприятностей удалось лишь благодаря бескомпромиссной жесткости, с которой великий путешественник привык обходиться в таких случаях с местными властями.
Тезка Пржевальского Рерих был не военным, а гуманистом. Потому-то и провел в Хотане несколько самых неприятных месяцев своего гималайско-алтайского путешествия. Под «домашним арестом». Инцидент, хотя и был в конце концов исчерпан после длительных и изнурительных переговоров, наложил на все дальнейшее продвижение по Восточному Туркестану печать нервозности и неудовлетворенности. Из-за «хотанского сидения» Рерих люто невзлюбил и Синьцзян, и Китай вообще.
Нам повезло в Хотане гораздо больше, чем предшественникам. Вместо проблем и конфликтов у нас был хороший отдых и хороший ужин на местном вечернем базаре.
Базар — это не только (и не столько!) заведение общественного питания, а еще и своеобразный клуб, где можно насладиться общением и повстречать не только народных юмористов «чак-чакчи», но и знаменитых уйгурских красавиц. Которых не переплавили и не «исправили» (к счастью!) даже века жесткого исламского прессинга. Одна из таких подсела к нам на базаре Хотана, где мы наслаждались неспешной трапезой, состоящей в основном из разных видов пельменей. (Один из них, «чучара», в местном исполнении — истинное произведение пельменного искусства!)
Хотан — город пыльный, просторный, патриархальный и спокойный, вновь пленил эффектом визуального замедления времени. Даже на известной ковровой фабрике, где выделывались знаменитые местные ковры, дыхание времени ощущалось лишь в плакате, перед входом в цех. «Кто сегодня плохо работает, завтра будет искать работу!» Несмотря на грозное предупреждение, в цеху было пустынно. Выходной день, и работницы пользуются своим законным правом на отдых.
Лишь одна передовица (или отстающая?) сидела, покорно склонившись перед огромной рамой, и ткала вручную ковер шириной метров в пять. На производство одного такого уходит от трех месяцев до полугода. Каждодневного кропотливого труда. Это обычный шерстяной ковер. А показывали нам тут еще и произведения из шелковой нити. Гораздо более трудоемкие и тонкие. На ковер из шелка, бывает, уходят годы.
Механизация процесса оставалась минимальной. Изменения коснулись в основном условий труда. Традиционное хотанское ковроткачество, история которого насчитывает более 1500 лет, всегда считалось одним из видов домашнего промысла. Это уже при социализме его перенесли в цеха фабрики.
В былые времена эти ковры славились в Азии так же широко, как персидские или текинские. «Китайцы покрывают ими столы в торжественных случаях, а в Западном Туркестане их вешают на стены», — писал Свен Гедин.
Правда, после посещения фабрики и магазина-салона я скорее соглашался с Николаем Рерихом. «Ковровое дело очень упало. Условно и безжизненно. Собственно, хотанские узоры совершенно выродились». Два единственных достойных ковра «с птицами и цветами», именно такими когда-то славился Хотан, валялись в обширном зале фабричного магазина на полу. Как подстилка.
Путь нефрита
Но гораздо ранее ковров Хотан прославился своим нефритом. Ветвь Шелкового пути, на которой стоит город, задолго до того как по ней начали возить драгоценную ткань из Поднебесной на Запад, носила в Китае называние Путь нефрита. Уже не первое тысячелетие культовый драгоценный камень китайцев добывают тут, на берегах хотанских рек Кара-каш и Юрун-каш.
Особым почтением этот таинственный камень пользовался в Поднебесной, где всегда считался символом какой-то загадочной силы, духовной чистоты и обладателем целого ряда чудесных магических свойств. Тонкие нефритовые диски «би» — олицетворение неба — в большом количестве находят в могилах первых властителей Поднебесного государства.
Еще в эпоху Хань (206 год до н.э. — 220-й нашей) добыча камня в Юйтяне (Хотане) была поставлена под контроль империи. И позже китайцы, появляясь в Кашгарии, всегда старались, во-первых, восстанавливать контроль именно над этими местами. Только для того, чтобы монополизировать добычу нефрита.
Признаюсь, такой нездоровый исторический ажиотаж вокруг камня, конечно, приятного, но вряд ли особо выдающегося, всегда вызывал у меня непонимание и недоумение. Обостренный интерес китайцев к нефриту явно должен был иметь под собой какой-то этимологический смысл, существу которого никак не находилось объяснения.
Что-то встало на свои места, когда выяснилось, что, по одной из версий, здесь, в Южной Кашгарии немного восточнее Хотана, обитали в третьем тысячелетии до Рождества Христова племена, которые позже, переселившись на Великую равнину и заняли земли между Хуанхэ и Янцзы, приняв деятельное участие в формировании самой китайской нации. Вполне правдоподобно, что нефрит, несомненно, наиболее привлекательный из местных кандидатов в родовые камни, с тех самых допотопных времен обрел особый смысл в духовной памяти народа.
В минувшие с моего посещения Хотана годы в этом замкнутом и зачарованном краю время начало стремительный разгон, подстраиваясь под единый часовой пояс всего Китая. И сюда дошли средства, направляемые Пекином для развития «отсталых окраин» страны. Значит, и тут, на юге Кашгарии, может статься, уже не осталось ничего из того сонного колорита, который так завораживал приезжего еще четверть века назад. Честно говоря, у меня почему-то есть полная уверенность, что, заехавши туда сегодня, я не обнаружу там и следов того патриархального мира, который успел застать...
(Избранные ретроспекции странствователя)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан».
Фото автора