Представленный Министерством энергетики РК на обсуждение экспертам Национальный проект развития угольной генерации до 2030 года — документ не просто масштабный, а без преувеличения судьбоносный для отечественной экономики. Он предполагает ввод и модернизацию 7,6 ГВт мощностей. Однако экспертное сообщество задается вопросом: насколько реалистичны эти сроки, учитывая текущее состояние инфраструктуры и колоссальные сложности строительства с нуля? Об этом мы беседуем с Жакыпом Хайрушевым, управляющим директором НПП «Атамекен» и председателем Общественного совета по вопросам ТЭК при Министерстве энергетики Республики Казахстан.
— Жакып Галиевич, цифра в 7,6 ГВт выглядит внушительно. Но ведь реалистичность сроков, по всей видимости, зависит не только от объема, но и от того, как эта мощность будет распределена между модернизацией и новым строительством. Насколько успешно, на ваш взгляд, выстроено управление этим мегапроектом?
— В планах Минэнерго речь идет о мощном пакете, включающем строительство Экибастузской ГРЭС-3 мощностью около 2640 МВт и новых ТЭЦ в Курчатове, Кокшетау, Семее, Усть-Каменогорске, плюс масштабную модернизацию действующих станций.
До 2030 года полностью «закрыть» весь объем исключительно за счет нового строительства — задача архисложная. Возьмем Экибастузскую ГРЭС-3: для такой гигантской станции типовой цикл от ТЭО и проектирования до ввода первых блоков занимает годы, а полный ввод обычно растягивается по очередям. Поэтому реалистичный сценарий до 2030 года — это разумная комбинация. Быстрый эффект дает именно модернизация действующих ТЭЦ и ГРЭС вместе с вводом первых очередей новых объектов.
Проекты должны идти по принципу раннего ввода, а не ожидания «полной готовности» всего гиганта. Для ГРЭС-3 это означает ориентацию на первые блоки в краткосрочной перспективе. Но здесь есть критические условия. Нужна жесткая увязка проектирования и эксплуатации. Если решения закладываются без учета ремонтной логики, объект потом приходится «достраивать» в процессе работы, а это потеря времени и колоссальных денег.
Самая уязвимая точка — цепочки поставок. При одновременном старте нескольких строек риск срыва сроков из-за логистики и шефмонтажа запредельный. Без раннего формирования лотов и глубокой локализации графики станут невыполнимыми. К тому же нам нужна реальная производственная емкость рынка: проектанты, монтажники, наладчики. Если надеяться, что «рынок сам справится», сроки неизбежно уйдут «вправо». Мой вывод: 2030 год реален для значимой доли программы, но завершение всего пакета под ключ потребует исключительного уровня проектного управления и мгновенного закрытия вопросов финансирования.
— Энергодефицит стал притчей во языцех. Станет ли этот национальный план окончательным решением проблемы или это лишь временная мера по латанию дыр на изношенных мощностях?
— Это ни в коем случае не латание дыр. Это необходимый базовый, системный этап стабилизации энергосистемы. Согласно прогнозам системного оператора, до 2032 года нам нужно ввести около 10 ГВт новой генерации, из которых почти четыре ГВт — угольные станции. При успехе всех мероприятий мы ожидаем резерв мощности в 1,9 ГВт к 2032 году и профицит до 6,2 ГВт к 2035-му уже с учетом ВИЭ и АЭС.
Угольная генерация здесь выполняет роль системообразующего фундамента. Без нее невозможно устойчиво интегрировать те же ВИЭ, которые по своей природе нестабильны. Уголь — это то, что позволит нам дождаться ввода АЭС в середине 2030-х. Это структурное решение на горизонте 15-25 лет. Новые и обновленные станции будут нести базовую нагрузку десятилетиями. Они не закрывают путь к зеленой трансформации, а делают ее управляемой. Если развивать сети и маневренные мощности в связке с этим планом, угольная генерация станет не «костылем», а опорой.
— План охватывает Курчатов, Кокшетау, Семей. Чем обусловлен выбор именно этих точек на карте Казахстана?
— Это прямой ответ на структуру нашей Единой электроэнергетической системы. Исторически генерация концентрировалась на севере, в Экибастузском узле. Но потребление растет на востоке и юге быстрее, чем возможности сетей. Это усиливает перетоки и повышает риск аварий. Размещение новых ТЭЦ в Семее, Кокшетау и Усть-Каменогорске решает две задачи. Во-первых, мы приближаем генерацию к потребителю, снижая нагрузку на магистральные сети. Во-вторых, усиливаем восточное направление, которое традиционно чувствительно к дефициту. Плюс это ТЭЦ. Они дают и свет, и тепло городам. Везти энергию с дальнего севера, когда городам нужно тепло на месте, — экономически нецелесообразно.
— Стоимость реализации проекта — более восьми триллионов тенге. Насколько велик риск того, что возврат этих инвестиций ляжет на плечи простых граждан через тариф?
— Модель финансирования здесь многоуровневая. Для действующих станций — это инвестиционные соглашения и рынок мощности. Для новых объектов вроде ГРЭС-3 предусмотрено проектное финансирование с «длинными деньгами».
Риск перекладывания нагрузки на население осознается и структурно ограничивается. Значительная часть инвестиций возвращается через рынок мощности, а не через прямой тариф. Кроме того, ТЭЦ — это социальная инфраструктура, где участие государства признано необходимым. Если мы обеспечим долгосрочное видение по перевозке угля и логистике, операционные издержки снизятся, что также смягчит давление на тариф. Задача — сбалансировать источники так, чтобы нагрузка осталась управляемой.
— Казахстан стремится к углеродной нейтральности к 2060 году. Не противоречат ли новые угольные стройки Парижскому соглашению?
— Формально и по сути не противоречат. Углеродная нейтральность к 2060 году — это долгосрочная траектория, а не шоковая терапия. Парижское соглашение учитывает национальные особенности. Мы находимся в «переходном окне». Нам нужно обеспечить надежность сегодня, чтобы иметь возможность строить зеленое будущее завтра.
Важно понимать: мы не строим «грязные» станции прошлого века. Речь идет о замещении старых мощностей новыми с КПД 42-45 процентов против нынешних 30. Это снижает удельные выбросы углекислого газа на 20-25 процентов. Мы внедряем современные системы очистки — электрофильтры, десульфурацию (FGD) и денитрификацию (SCR). В перспективе закладывается возможность интеграции технологий улавливания и хранения углерода (CCS). Это технический «мост» к низкоуглеродной модели. Без него риски для социальной стабильности будут гораздо выше экологических издержек.
— И все же, Жакып Галиевич, есть ли в этом плане ахиллесова пята? Рост стоимости «чистого» угля или что-то другое?
— Главный риск — не технологии, а исполнение. Масштабность проекта требует жесточайшей координации. Без единого центра ответственности все может рассыпаться.
Второй момент — топливо и логистика. Нам нужно дополнительно 16,5 миллиона тонн угля в год. Это требует колоссального расширения железнодорожной инфраструктуры и парка вагонов. Если логистика отстанет от генерации, мы получим коллапс.
Третье — кадры. Новые технологии требуют иного уровня подготовки. Мы можем построить суперсовременный блок, но, если на нем некому будет работать, эффект будет нулевым. И, наконец, разрыв между проектировщиками и эксплуатационниками. Если проектные решения примут без учета мнения тех, кто будет стоять у пульта, мы получим дорогие и сложные в работе объекты.
— В этой связи расскажите, как сегодня государство поддерживает молодых энергетиков. Ведь престиж этой профессии нужно возвращать?
— Государство сейчас переходит от слов к делу. Самый мощный инструмент — специализированные жилищные программы через Отбасы банк. Программы «Наурыз» и «Наурыз Жумыскер» позволяют молодым инженерам брать жилье под 7-9 процентов, а в регионах — и под 5. С первоначальным взносом от 10 процентов это реальный шанс закрепиться в профессии. Но жилье — это только часть поддержки. Молодежь пойдет в энергетику, если будет видеть перспективу. Такие проекты, как этот национальный план, должны стать для них полем для профессионального роста. Только в связке «интересная работа — достойная зарплата — свое жилье» возможно решить кадровую проблему отрасли.