«ВОЙНУ УВИДЕТЬ В ДЕТСТВЕ ДОВЕЛОСЬ…»

В рубрике Анонсированные материалы - 2021-05-20

Памяти Владимира Краснера, поэта из Алма-Аты

Когда я узнал, что Володя Краснер, мой друг из Алма-Аты, поэт, прозаик, журналист и переводчик с казахского на русский язык, собрался написать повесть “Дневник, который не был написан”, я обрадовался. Кому-кому, а Володе было что рассказать “о первых днях войны, увиденных глазами мальчика, о полной горечи и утрат эвакуации Винницкого детского дома в далекий тыл”. Пережившему “тень бессонницы, тоску на сердце, горечь раздумий, грусть воспоминаний, душу выматывающую сирену воздушной тревоги, бесконечный унизительный страх, постоянное, изо дня в день, сосущее чувство голода, неизбывное ожидание мира...”

Перед выходом в свет книги “Дневник, который не был написан”, я, будучи в Алма-Ате в гостях в семье Краснера, чуть ли не до утра рассказывал о моей жизни с сестрой в Ошском детдоме, что в Киргизии, на Памире. Но как только я замолчал, Володя поинтересовался, не буду ли я против, если отдельные эпизоды он поместит в своей книге. Я не был против, я был рад, что увижу себя и мою старшую сестру в том “Дневнике...”. Но обида поселилась во мне гораздо позже, когда я, читая тот “Дневник...”, вышедший в Алма-Ате в 1982 году, не встретил ни одного из рассказанных мною эпизодов. Но подумал, наверно, Володя решил, что с годами я сам напишу книгу о моем детстве, и как в воду глядел: в моей книге “По тропинкам прошлого блуждая”, вышедшей в Москве в 2008 году, где я поведал в документальной повести, как “мы бежали тогда от войны” - из города Шостка в далекий тыл страны...
Да, у каждого из нас, тогдашних мальчишек и девчонок, была своя война... И каждый чувствовал и передавал ее по-своему. Чувствовал и передавал ее по-своему и Володя Краснер в своих воспоминаниях “Дневник, который не был написан”.
“...Сначала мы стояли, притихшие, у черной шляпы репродуктора, откуда доносилось: “...без объявления войны, в ночь на двадцать второе июня...”. Было непонятно - как же так? Только вчера мы беззаботно разгуливали по большому детдомовскому Винницкому двору, ничего не боялись, а сегодня нам велят - строго-настрого - быть осторожными, закрывать одеялами окна, не выходить лишний раз на улицу, никуда не отлучаться...”.
“Помню, нас построили в несколько рядов и наш директор, Пимен Петрович, заговорил, прерывая дыхание чуть не на каждом слове, будто ему воздуха не хватало, о том, что беда пришла, большая беда - война!.. Казалось, он наотмашь ударил этим словом, коротким, страшным и в то же время каким-то протяжным, рыдающим...”.

В.Краснер и Беседин

“И все же для нас, тогдашних детей, война была чем-то вроде захватывающей игры: нравилось нам разводить клейстер и, нарезав узкие полоски бумаги, крест-накрест наклеивать их на стекла; нравилось, как только наступит вечер, занавешивать одеялами окна, да так плотно, чтобы даже крохотный лучик не проникал на улицу; нравилось на ночь покидать комнаты и спать в зеленых шалашах в углу просторного детдомовского двора - мы собирали в крупный желтый пучок головки подсолнуха: они были остроугольной крышей, а стебли - стенами шалаша; издали шалаш напоминал большой желтый букет, перехваченный зеленым травяным жгутом у самой макушки. Нравилось нам выкладывать слова из камешков или кусков битого кирпича: “ВРАГ БУДЕТ РАЗБИТ! ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!”
“Для нас все это было тогда игрой - и ничем иным и не могло быть, но лишь до той поры, пока война не обожгла каждого из нас, не отняла часы радости, не стала поднимать на рассвете, заставляя вздрагивать от звона вылетающих стекол, вскакивать по ночам от жалобного, плачущего воя сирены...”.
“Совсем близко, - продолжал вспоминать Володя, - мы впервые увидели ее однажды днем, когда из-за солнца показались сначала три, за ними - еще три, а потом - еще девять черных крестиков. Приближаясь, они вырастали на глазах, превращались в самолеты. Вот они круто развернулись, стали опускаться все ниже, а мы, словно в землю вросли, стояли и смотрели в небо и машинально, повторяя: один... два... три... Вдруг бабахнуло - и сильно задрожали стекла. Только тогда бросились мы в свои шалаши (будто они спасут нас!) и, боясь взглянуть, пролежали не помню сколько... Было страшно. И все же любопытство порой одерживало верх над страхом, и тогда мы отправились на станцию (это ее бомбили) за осколками... Как же я гордился, когда у меня оттопыривались карманы и я чувствовал себя богачом, свысока поглядывая на тех, кто так и не отважился добыть себе “трофей”. Тогда слова “осколок” и “смерть” не были для нас равнозначными...”.
“Осколками набитые карманы...//Тянуло нас к разбомбленным домам.//Мы шли на всевозможные обманы,//Но отлучаться запрещали нам.//Такие же, как все на свете дети...//Нас так и подмывало рискануть! //Проскальзывали в двери на рассвете,//В лицо войны хотелось нам взглянуть. //Гордились мы “трофеями” своими,//Сбирая их в разбомбленных домах.//Тогда мы были глупыми такими, //Не ведали, что держим смерть в руках”.
“А война уже стояла у самого порога города, вот-вот - и она перешагнет его. Где-то близко шли бои, совершенно ясно и отчетливо слышалась гулкая пальба, и небо, словно в хлопьях снега, белело парашютами...”.
“...Словно спички в коробок, торопливо затолкали нас в вагоны, задвинули двери. Состав качнуло раз, другой, значит, поехали. Случайно я глянул в щель и заметил, как на ходу вскочили на подножку работники станции. И тогда я окончательно поверил, что город сдан. И заплакал...”.
“Вспомнилось: когда мы покидали детский дом, нас пустили в склад, и каждый брал, что хотел - книги, тетради, карандаши, белье, обувь. Нам велели одеть по две рубашки, а мы кинулись к тетрадкам да карандашам, запихивая их за пазуху, заталкивая в карманы, радуясь тому, что их так много и можно брать сколько хочется!
В тот июньский зной мы напялили на себя рубашки, костюмы, натягивали галоши на ботинки: мы знали, что покидаем детский дом надолго, может быть, навсегда, и жаль было оставлять ни разу не надеванное, совсем новенькое...”.
Я не случайно привел столько выдержек из детской повести Владимира Краснера “Дневник, который не был написан”. Редко когда встретишь такое описание начала войны глазами мальчика, доводящее до боли и слез...
Володя был родом из Тульчина, небольшого украинского городка, утопающего в зелени. С малых лет он ужасно не любил драчунов и держался от них в стороне. Когда же пацаны спрашивали: “Ты кто?” - он уверенно отвечал: “Еврей!” И тут же в ход шли ухмылочки, пинки и кулаки.
“Был меньше всех,//Я был худее всех;//Когда мы становились по ранжиру,//Был неуклюж//И еле слышным “Я”.//На зов на перекличке //Откликался.//Я сам безмерно//Презирал себя,//Я сам себя//За это ненавидел...//Хотел я быть уверенным в себе,//Я по утрам//Решил зарядку делать, //Я прогонял отчаянно//Тщедушность//И все же долго //Прежним оставался...//Я второсортным//Чувствовал себя,//Я был тогда//Заброшенным,//Забитым,//Я чувствовал себя//Щенком бездомным,//Которого любой обидеть может,//И плакал от бессилия//Ночами...”.
Володя знал, что со временем ему все же придется пускать в ход кулаки, и он серьезно занялся спортом. Он бегал, прыгал, подтягивался на турнике, отжимался от земли. И радовался, когда почувствовал, что может защитить себя от какого-нибудь драчуна и хулигана...

Владимир Краснер. “Дружные ребята”, 1956 г.

В семье бедного кузнеца Герша Краснера росло пятеро детей - Володя и четыре сестры: Соня, Женя, Сара и Роза. Герш очень страдал, что не может досыта накормить своих детей. Когда же он слышал: “Герш, ты беден и нищ, зачем тебе столько детей?”, отвечал: “А что, если завтра жизнь станет лучше и богаче?” С годами Герш настолько ослабел, что однажды, не дойдя до своей калитки какую-то пару шагов, упал, только подняться он уже не мог...
Белла, так звали маму этой голодной детворы, наводила порядок в доме, стирала... Возилась на кухне, где буквально из ничего могла приготовить похлебку, картошку в мундире, кашу, сварить компот...
Когда отца не стало, Володе не было и пяти лет. А тремя годами позже ушла из жизни и мама. Но перед тем, как это случилось, она успела увезти Володю с младшей сестрой Розой в Винницкий детский дом, опасаясь, что пятерых ей не поднять...
У казахов бытует поговорка “У каждого человека есть своя высота”. Была эта высота и у Володи, и у его сестер. Володя стал замечательным детским поэтом, писателем и переводчиком с казахского на русский язык. Соня преподавала в школе биологию и географию. Женя, тяготевшая больше к математике, работала бухгалтером, Роза - медсестрой, а Сара, как и Соня, учительствовала в сельской школе, где вела уроки русского языка и литературы. Из сестер Володе почему-то больше запомнилась Сара.
“Я знал, писал Володя в своем “Дневнике...”, Сара давно бы забрала меня к себе, если б могла... Иногда я бывал у нее и видел: крохотная комнатка, в ней едва умещались стол, табуретка, кровать, этажерка с книгами... Особенно запомнился один из ее приездов. Она появилась в конце дня, когда солнце уже начинало садиться и голые еще сучья деревьев тоскливо как-то вырисовывались на фоне заката.
Я, как всегда, очень обрадовался ей, не отходил от нее ни на шаг и за столом старался рядом сесть, а поздно вечером она спросила:
- Хочешь, я прочту тебе стихи?
- Хочу - встрепенулся я. - Очень!
И Сара, помолчав какое-то время, будто вспоминая, тихо, словно боясь кого-то вспугнуть, читала по памяти:
Звезды меркнут и гаснут. В огне облака,
Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
Алый свет от зари разливается.
Я слушал и не мог наслушаться: такое это было чудо! “Алый свет от зари разливается...” - повторял я за ней шепотом, тоже боясь спугнуть очарование этой чудной строчки...
Дремлет чуткий камыш. Тишь - безлюдье вокруг.
Чуть приметна тропинка росистая.
Куст заденешь плечом - на лицо тебе вдруг
С листьев брызнет роса серебристая.
Я слушал - и мне казалось, что серебристо звенят колокольчики, я видел бархатные коричневые палочки камыша над водой, видел усеянную бусинами росы тропинку...
- Нравится? - спросила сестра.
Что тут было спрашивать! Я молчал и глядел на нее так, будто она все это сочинила!
...Утром я проснулся с ощущения того, что вчера случилось что-то большое, радостное... Это стихотворение Ивана Саввича Никитина я запомнил на всю жизнь...”.
Мне не раз приходилось видеть, как Володя мучился, когда он не мог вспомнить, как выглядел его отец. Хотя старшие сестры уверяли, что он весь в отца: такой же солнечный, добрый и тихий. Знал я, как Володя много раз брался написать стихи про отца: писал, черкал, швырял исписанные листочки в корзину, кроме одной сиротливой строчки “Отец, не знаю твоего лица”. С этой строчкой Володя ходил как с тенью, пока однажды в нем не заговорило: “Отец, не знаю твоего лица.//Мне сестры говорят, что я - в отца.//Нет фотографий. Только утешение,//Что я, твой сын, твое изображение...//Отец и мать, вы наших два ствола.//Давно вас нет, но ваша ветвь цела.//Твои, отец, и ныне помню стоны...//Я уцелел - росток, побег зеленый,//Теперь блуждаю в лабиринте лет//И сочиняю твой, отец, портрет...”.
Как только Володя почувствовал, что стихи удались, он не удержался и позвонил мне в Чимкент, где я тогда жил и работал. Слушая эти стихи, я едва не закричал: “Володя, какой же ты молодец!”

Владимир Краснер и его жена Зинаида Ивановна

Как-то мы с ним зашли в редакцию газеты “Дружные ребята”. Когда же он выложил на стол не то шесть, не то восемь коротеньких детских стихотворений, ему сказали, чтобы он уменьшил их число. Но Володя признался: “Не могу, они же все из одного гнезда. Если сможете, сделайте это сами”. Но какова же была радость Володи, когда все его стихи оказались напечатанными в газете “Дружные ребята”. И если раньше он еще сомневался, станет поэтом или нет, то тут он по-настоящему поверил в себя...
Не было конца его радости, когда при алма-атинском Дворце пионеров и школьников ему доверили организовать литературный клуб “Ямб” для детей, которые буквально дышали поэзией, прозой и журналистикой. Стоило ему разглядеть в ребятах какую-то изюминку, он, как мальчишка, восхищался и радовался вместе с ними. Они увлекали его, удивляли, а если что-то и хромало, он очень осторожно подмечал, что здесь коряво, что тут надо подумать или уступить место другому слову, где ему бы легче дышалось и лучше жилось...
Помню, с каким нетерпением Володя ждал выхода в свет первой своей книги “Новоселье”. Я знал те стихи. Я читал их детям перед утренним обходом. Меня поначалу не понимали, ругали, говорили, что палата - не эстрадная площадка, что здесь больных лечат... Но, я все равно читал. Читал по памяти, все время видя перед собой доктора Штерна из Кзыл-Орды, для которого общение с детьми перед завтраком начиналось со стихов... Хотя стихи занимали меньше пяти-шести минут, но зато какую радость они доставляли детям. Они охотно давали себя послушать, веселее справлялись с кашей и бутербродами, салатом и, конечно, чувствовали себя лучше... Читать детям стихи - для меня был праздник. После пяти-семиминутного концерта они охотно давали себя посмотреть, легко расправлялись с таблетками, завтраком и ждали, когда я опять загляну к ним в палату со стихами... Стихи обычно я подбирал по возрасту... Удивлял я детей и стихами Володи Краснера: “От Солнышка стрелы -//Лучи-почтальоны.//Земля была белой,//А стала зеленой!//Поток золотого,//Горячего света -//И вот на земле уже//Красное лето!//Обиделось Солнышко,//Глянуло косо,//За темную тучу//Сбежало//И - осень!// У Солнышка выпросить ласки//Не пробуй!//И вот уж зима //Наметает сугробы”.
“На дворе снежок белеет...//У меня дружок болеет...//Словно снег, бела рука, //Ртуть ползет до сорока//Губы серы,//Лоб горяч,//За окном - метели плач.//Я шепчу, склонясь над другом://- Жар, спади!//Притихни, вьюга!//Ты под окнами не вой,//Ты не видишь, тут больной!//Я поправлю одеяло,//Осторожно трону лоб://- Слышишь, вьюга выть устала,//Убежала за сугроб.//Тихо падает снежок,//Засыпает мой дружок.//И шепчу я от дверей://- Выздоравливай скорей!”
“Я уступил дорогу муравью...//Он терпеливо ношу нес свою,//Он торопливо полз через дорогу,//Он так спешил!//Я постоял немного -//И уступил дорогу муравью...”.
Когда Володя услышал, что я перед утренним обходом отвожу две-три минуты, чтобы прочитать какое-нибудь стихотворение, он воскликнул: “Как это, должно быть, здорово!”
Всякий раз, бывая в гостях у Володи, меня восхищала та теплота, которая царила в их доме, утопавшем в книгах. Зина, жена Володи, поражала своей скромностью, улыбкой и добротой.
После окончания Пятигорского педагогического института Володю Краснера направили на работу в Мордовию, в сельскую школу учителем русского языка и литературы. Там он увидел Зину (она была завучем и учителем математики) и почувствовал, что сама судьба подарила ему эту красивую и умную женщину. Так случилось, что Володя и Зина оставили Алма-Ату, прожив в ней не одно десятилетие, где:
В садах утопающий город,
Люблю твой нарядный убор.
Ты словно зеленое море
В оправе серебряных гор.
Пылающим заревом канны,
Закатное солнце вдали,
Жемчужные стрелы фонтанов
И синего неба разлив.
И яблонь цветущих метели,
И горы, древнее былин
Застыли тянь-шаньские ели -
Седые поэмы долин...
В осенние дни увяданья
Осыпан дождем золотым,
А в снежных своих одеяньях
Сияешь виденьем святым...
А приехали они в Израиль, чтобы помочь своей дочери Гале растить трех ее сыновей - Славу, Володю и Даниэля. Обосновавшись в Израиле, в городе Ашдоде, Володя не сник, не пал духом. Посещая литературную гостиную “Парус”, он продолжал писать стихи, полные любви к детям, природе и ненависти к войне...
“Ребенка вижу - мне тревожно.//Ребенка вижу - в сердце грусть.//Я пройду - и осторожно//Пушка волос его коснусь...//Спокойно в небе солнце светит,//Едва колышется листва.//Наверное, на всей планете//Нет беззащитней существа”.
Как-то в семье Краснеров отмечали день рождения Володи. Говорили старшие, средние, младшие. Все желали мэтру семьи “неизлечимого здоровья” и желания писать не уставая. Но тут слово взяла Галя: “Папа, все на свете проходит свой путь. Есть у вещей своя жизнь сродни человеческой жизни. Они тоже рождаются, входят в пору, а затем стареют, ветшают и превращаются или в старье, или в антиквариат. Ты же наш “антиквариат” в лучшем смысле этого слова. Становиться с возрастом более мудрым, щедрым, взвешенным. Избавиться от бушующих страстей, но сохранить любовь к жизни и душу ребенка, быть любопытным к миру, радоваться каждому дню. Стать не брюзгой, а философом!”
...Невольно всплывает мысль: кто-то покидает жизнь раньше, кто-то - позже. Но это всегда больно, непоправимо, и лишь только память хранит имена ушедших... Хранят эту память и давно уже повзрослевшие дети, когда-то читавшие стихи поэта и прозаика Владимира Краснера. А теперь и их дети, и внуки, которые знакомятся с теми стихами из книг “В тридевятом государстве”, “Лужайка”, “Странички книги ненаписанной”, “Капризное солнышко”, “Кино на стене”, “Сколько весит первый класс”, “Мама, мама, солнышко!”, где звучат и эти радостные строчки:
- Мама, мама, Солнышко!
Посмотри в окно!
Мама, в нашей комнате
Солнышка полно!
Золотые зайчики
Пляшут по стене,
Золотые зайчики
На тебе, на мне!
Я поймаю зайчика:
- Непоседа, стой!
Не дается в руки мне
Зайчик золотой!
Убежали зайчики:
Солнышко зовет!
Завтра снова Солнышко
Погостить придет!

Макс Койфман - выпускник Алма-Атинского мединститута в 1960 году. В недалеком прошлом - детский врач. Ныне профессиональный журналист и литератор, член Союза русскоязычных писателей Израиля.

Поделиться
Следуйте за нами